Было поле. И было оно всегда — раньше тех, кто по нему ходил, и раньше тех, кто о нём спорил.

Иные говорили, что поля нет, потому что его нельзя показать пальцем.

Но тот, кто хоть раз входил в него, больше не спрашивал, есть ли оно.

К краю поля вышел юноша и увидел, что дорог оттуда две.

По первой шла толпа. Тесно, плечом к плечу. Над толпой стоял гул — тёплый, несущий, из которого каждый черпал силу. И силён был этот гул: тому, кто входил в него, казалось, будто он сел на коня. Конь нёс сам собой, ног под собой не чувствуя. Все вокруг были на таких же конях, и оттого казалось: вот оно — воинство, вот оно — единство, вот я и не один.

Юноша подошёл ближе и хотел спросить у крайнего всадника, куда они держат путь и что там, впереди.

Но тот не услышал вопроса.

Он слышал только соседа, а сосед — его. И оба слышали только гул.

Тогда юноша понял: спросить некого. Других здесь нет — есть отражения. И толпа смотрит не вдаль и вперёд, а в себя.

Он посмотрел на коней.

И увидел, что под всадниками нет коней.

Каждый стоял на своих ногах, но верил, что скачет, потому что рядом такие же верили в то же самое.

Конь был общий — и его не было.

Он держался только тем, что все разом верили в него. И стоило этой вере дрогнуть у одного, тот падал на землю и с удивлением обнаруживал, что некуда не ехал.

«Отчего же им так хорошо?» — подумал юноша.

И тут гул донёс до него слово.

Слово было простое:

— Там, впереди, чужие.

Те, кто не с нами.

И от этого слова толпа сомкнулась плотнее, а кони понесли резвее. И юноша увидел, что держит этих всадников вместе не то, что впереди, а то, что позади и вокруг: общий чужой, от которого можно оттолкнуться.

Убери чужого — и распадётся воинство. Осядут кони. И останутся люди поодиночке стоять в поле, не понимая, что же их держало.

Юноша отвернулся и посмотрел на вторую дорогу.

Второй дороги не было.

Была тропа.

Её надо было находить самому — шаг за шагом. Никто на ней не нёс тебя, и не было рядом гула, из которого можно было черпать силу.

Был ветер.

Была тишина.

И в тишине — если долго идти и перестать её бояться — начинало слышаться поле.

Не сразу. И не всякому.

Идущий по тропе был один. Но одиночество его было другим, чем у упавшего всадника. Тот остался один, потеряв толпу. Этот был один, войдя в поле, которое больше его и старше его.

И потому не был одинок.

Юноша стоял на краю и должен был выбирать.

На коня можно было сесть сразу. Гул принимал без вопросов, коня давал даром, силу — тут же. Не спрашивал, готов ли ты, знаешь ли дорогу, действительно ли куда-нибудь едешь.

Достаточно было поверить вместе со всеми — и ты уже мчался.

На тропу нельзя было встать сразу.

Она не обещала ни коня, ни спутников, ни даже того, что в конце что-нибудь найдётся. Она обещала только одно: то, что ты на ней найдёшь, ты найдёшь сам и это будешь ты сам.

И потому оно будет твоим.

А толпа жила ровно столько, сколько держался её гул. Когда гул стихал, исчезало и то, что в нём родилось. Потому что рождалось оно не из поля, а из отражения.

А отражению нечего оставить после себя.

И вот что было горше всего — юноша уже знал это, стоя на краю:

тех, кто выберет тропу, будет мало.

А из тех немногих у ещё меньшего числа — выстрелит.

Поле открывается редко и не по заслугам. Можно идти долго, очень долго — и так и не войти в него. Можно умереть на полпути, собирая камешки у кромки океана.

Но всадник не подберёт и камешка.

Он мчится на том, чего нет, туда, где впереди всегда должен быть чужой. И след его исчезнет вместе с пылью, которую он поднял.

А идущий, даже если не дойдёт, оставит тропу.

Узкую.

Едва заметную.

Но по ней сможет пройти следующий.

Юноша постоял ещё.

Гул звал.

Конь был совсем близко.

И так не хотелось быть одному.

Что он выбрал — притча не говорит.

И не должна.

Этот выбор нельзя сделать за другого, как нельзя войти в поле вместо него.

Каждый, кто дочитал досюда, уже стоит на том же краю.

Гул уже слышен.

А тропы пока не видно.

Так и должно быть.

Она появляется только перед тем, кто решился искать.

Только помни, стоя там:

конь под тобою общий — и его нет.

А тропа твоя — и она есть.

Но лишь для того, кто согласен идти по ней пешком и один, не зная, дойдёт ли...

Вот.